Размышления о войне в литературе Грузии, Абхазии и Южной Осетии 

Гражданская война в Грузии, конфликты в Южной Осетии и Абхазии в начале 90-х годов затронули все аспекты жизни страны и унесли жизни многих людей.

Описания и размышления о конфликтах отразились и в книгах нового поколения писателей Грузии, Абхазии и Южной Осетии.

В этом подкасте авторы Caucasus Edition, журналист из Южной Осетии Зарина Санакоева, грузинский режиссер Мариам Песвианидзе и Нина Начкебия, музыкальный критик из Абхазии встретились поговорить, обсудить и поделиться фрагментами из современной литературы, написанной на тему конфликтов.

Иллюстрация:  Мариам Песвианидзе

 


Нина (00 : 05)

Всем привет. Меня зовут Нина. Я музыкальный критик и куратор из Абхазии.

Зарина (00 : 11)

Я Зарина. Я журналист-фрилансер из Южной Осетии

Мариам (00 : 16)

И меня зовут Мариам. Я изначально из Москвы, но сейчас из Тбилиси. И я режиссер.

Нина (00 : 22)

Идея встретиться и поговорить о литературе, которая обращена к теме конфликта, возникла у меня несколько месяцев назад не просто так. У меня отец писатель. Он пишет на абхазском и на русском языке. Его творчество, в основном, посвящено теме войны. И потом, что немаловажно, я сама родилась уже после войны, и не застала ни военных действий, ни самого конфликта. Но все мое детство прошло в этих рассказах о войне. И, конечно, моим главным источником знаний о войне является литература. Поэтому сквозь свою жизнь я много раз обращалась к литературе, чтобы ответить на волнующие меня вопросы. Поэтому мне было интересно поговорить об этом и посмотреть на конфликт с разных сторон.

Мариам (01 : 10)

У меня очень похожая история, потому что я родилась в Москве и достаточно долго, на самом деле , довольно мало знала о конфликте, потому что живу я в Тбилиси всего лишь седьмой год. До этого я знала о войне, но опосредованно ,  я не знала деталей. Я не очень понимала, собственно, сути всей истории.  Только вот в последние годы, в частности, в рамках работы на проекте Imagine я, конечно, начинаю все глубже и глубже понимать всю проблематику конфликта. Литература, в моем понимании, позволяет из какой-то такой более безопасной дистанции что ли, посмотреть на конфликт. Для меня, как человека очень эмоционального, на самом деле, всегда крайне сложно говорить об этом. Крайне сложно обсуждать это, думать об этом, искать решения. Как люди вообще могут понять друг друга? Где можно найти точки соприкосновения? Поэтому литература, в данном случае, как для интроверта – это более простой способ взаимодействия.

Нина (02 : 06)

Мариам, ты сказала, что для тебя литература это безопасная дистанция. С одной стороны, я согласна. С другой стороны, я бы, конечно, сказала, что для меня это не совсем так. Наверное, в моем случае для меня литература – это пространство, которое позволяет вовлечь в конфликт, но при этом не принимая ничью сторону. Это скорее разговор с самой собой, когда ты взаимодействуешь с литературой, и через литературу, пытаешься понять что-то про эту войну, которая была. На самом деле, литература настолько обжигает, ударяет лично в меня. Что, конечно, безопасной я ее, наверное, не смогла бы назвать. Но она безопасна, мне кажется, для нас, потому что мы с вами встретились сегодня, и для нас, конечно, литература это безопасное пространство, где мы можем опосредованно говорить, не уходя в область политики и обсуждения каких-то политических вопросов.

Зарина (02 : 57)

Интересную тему, вы, девочки, подняли о том, безопасное пространство литература или нет. Я почему-то тоже часто об этом думала. Но я для себя здесь разделяю роль писателя и роль читателя. Они очень отличаются. И в процессе чтения рассказов, написанных юго-осетинскими писателями о войне, я часто ловила себя на мысли о том, что я бы не смогла написать, рассказ или что-нибудь о войне, о моих переживаниях, о моих чувствах, потому что со стороны писателя это требует полного обнажения чувств. Любое лицемерие, любое укрывательство, попытка представить свои чувства не так, как это было на самом деле, конечно, сразу видно. И мое восхищение всегда вызывает именно вот эта готовность обнажиться перед читателем. Когда я согласилась принять участие в этом проекте и вместе с вами исследовать сферу литературы, я начала искать писателей. И, честно говоря, в литературе Южной Осетии не много из чего выбрать. Но тем не менее, то, что есть, это очень яркие и очень живые рассказы, потому что они написаны теми молодыми людьми, которые воевали на тех улицах, на которых выросли, по которым шли, например, в школу. И это отображается, в принципе, в рассказах. Я выбрала двух авторов для этого проекта. Это Алексей Чибиров. Я взяла один его рассказ, он называется “Двое в городе”. Он о самом начале войны конца 80-х начала 90-х, там описываются не сами военные действия, а просто атмосфера и мысли людей. Второй писатель это Тамерлан Тахтаев. Он участник войны и  начала 90-х, и 2008 года. У него есть рассказы, как описывающие те действия, так и последнюю войну. Эти два автора довольно разные, и если для Алексея Чибирова писать более привычно, то Тамерлан Тахтаев начал писать только после 2008 года. И для него это был очень смелый поступок. Потому что он пишет очень некрасивые вещи о войне. Он не героизирует, он пишет о своих низменных чувствах и поступках, поэтому он вызывает очень неоднозначное отношение в нашем обществе. И когда появились его первые рассказы, многие просто его заклевали, и писали, что это такое, как можно писать о каких-то моментах интимных или сексуального характера. Мне вспомнилось вот это высказывание, что “каждый сходит с ума по-своему”, а я бы сказала, что “каждый спасается от сумасшествия по-своему”. И вот это оказалось способом для Тамерлана Тахтаева – вот таким образом спастись от сумасшествия.

Мариам (05 : 51)

Мне было достаточно тяжело работать с литературой грузинской. Во-первых, потому что я не очень хорошо знаю грузинский, то есть я его знаю и говорю на грузинском, и я по сути заново выучила, приехав в Грузию, но мне до сих пор достаточно сложно бывает читать большие объемы текста. Соответственно, любой текст, который я находила, мне приходилось переводить на русский язык, в частности, еще и потому, что внутри нашего проекта мы договорились, что прочтем рассказы друг друга. В итоге для работы я выбрала три рассказа Тамаза Имнаишвили. Первый называется ” Мина”, второй –  “Предок”, и “Новый год”. На одном из застолий я узнала, что он был участником боевых действий, потому что в застольях практически всегда поднимается, кроме темы родителей, Бога…там жен, любви, детей, естественно, к сожалению, тема войны, в частности, и тема павших воинов. В данном случае Тамаз также упомянул об этом и сказал, что он тоже воевал. Вот. И уже потом, когда я искала тексты, выяснилось, что у Тамаза есть рассказы. То есть он тоже не профессиональный писатель. Как и в случае одного из авторов Зарины. Он, я думаю, тоже так для себя кристализировал часть тех событий, которые произошли с ним самим. В рассказах, кстати, не совсем понятно, и я не знаю – он пишет о ком-то или он упоминает себя. Честно, я не знаю. Но мне эти рассказы понравились с той точки зрения, что они такие вот документальные. Чтобы хоть как-то понять происходившее, конечно, именно такой характер литературы, в данном случае, мне был…не сказала бы, что комфортен. Потому что это достаточно тяжело читать, но это было мне нужно. Просто, чтобы лучше разобраться.

Нина (07 : 36)

Мне было довольно трудно выбрать рассказы для нашего обсуждения. Но я ориентировалась на зов сердца, и, конечно, мой выбор очень субъективный. Я надеюсь, что никто не станет его осуждать. Как послевоенному ребенку, мне, конечно, вот этот детский страх войны очень близок. Поэтому, когда я прочла рассказ Фазиля Искандера “Мальчик и война”, он во мне очень живо отозвался. Это рассказ про мальчика, который случайно услышал разговор взрослых о войне и в его детском сознании не уложилось вот это чувство несправедливости и непонимание, почему такая жестокость должна происходить в мире. Поэтому, конечно, я не смогла обойти этот рассказ стороной. И хоть и мне 25 лет, но во мне вот этот детский страх войны до сих пор остался. Конечно, потому что он меня сформировал как личность. Поэтому мне было бы важно поговорить об этом рассказе. Ну и, конечно, во многом мое мироощущение сформировало творчество моего отца – писателя Даура Начкебиа. И я обращаюсь к двум его рассказам о войне, потому что это как раз полная противоположность рассказам Фазиля Искандера, если вообще можно сравнивать, скорее нельзя… Но это очень взрослый, очень взрослый взгляд на войну, тяжелый. Поэтому вот это расщепление сознания человека на детский страх и в то же время взрослое переживание, наверное, явилось главным маячком для выбора тех произведений, о которых я буду говорить.

Мариам (09 : 17)

Очень близко все, что говорит Нина. Я просто хотела добавить, что на самом деле у меня был еще один автор, которого я очень хотела представить сегодня. Его зовут Ираклий Шаматава. И я взяла такой небольшой отрывок. Называется он “КПП”. Примечателен он тем, что по сути Иракли Шаматава, насколько я понимаю, мой ровесник. То есть он меня, кажется, на год младше. Потому что самый-самый первый абзац, с которого все начинается, звучит так:

Осень 1992 года … Мне всего пять лет. В этом возрасте невозможно все досконально запомнить! Единственное, что я хорошо помню, это звук тревоги и неопределенно отчетливые слова – быстро уходите из деревни, война и враг приближаются …   

Там дальше еще очень много всего. Он описывает, как они уходят, как он не понимает, будучи ребенком, почему они переходят с места на место. В то же время в 92-ом году я была в Москве и не знала об этом вообще, и была совершенно в других обстоятельствах. Далее в этом рассказе есть еще один интересный абзац:

Так началось наше кочевничество: с чемоданом в руках из деревни в деревню, из города в город. Побег из домов, потом от самих себя, окончательный вердикт – путешествие в никуда. У нас не было компаса, и дороги мы не знали. Кто мог нас направить в те темные годы? Но мы как-то выжили! .. Мы сгорели дотла и снова восстали из пепла, словно птица феникс. Для того, чтобы  свести концы с концами, нам простым смертным, нужно было многое – не для роскоши, а для пропитания! Мое детское сознание не могло понять, почему мы спим на полу, куда делись игрушки и что означает так часто повторяемое слово “бездомный”. Я не понимал, почему мы постоянно стояли в очередях за хлебом, керосином, гуманитарной помощью и тысячей других вещей, не взирая на дождь или палящий зной.

Зарина (10 : 58)

Если даже писатели не вспоминают о детстве, то они все равно, как-то часто отмечают, этот переход от детства к взрослой жизни. И, к сожалению, во время войны этот переход пугающе резкий. В рассказе Алексея Чибирова “Двое в городе” начинают с мысли о том, как для него закончилось детство, хотя он уже был не ребенком. Он пишет о дне в январе 1991 года, когда в Цхинвал вошли грузинские военные.

В этот день для меня окончательно  закончилось детство, и романтика войны, навеянная рассказами о Великой Отечественной, дохнула в лицо откровенным смрадом и фальшью своих идеалов. День, когда я осознал, что рано или  поздно мне придется столкнуться с весьма непростым выбором: смогу ли я, более того  –  должен  ли я переступить грань, превращающую меня, обычного человека, в человека стреляющего? И является  ли  стремление драться за свою родину достаточным для этого  основанием? Со временем я вспоминаю этот день все  чаще, потому что одно дело, когда стреляют в тебя, и совсем другое, когда вынужден нажимать на курок уже ты.

Эти мысли будут повторяться очень часто во всех рассказах и Тамерлана Тахтаева, и Алексея Чибирова. Необходимость убивать –  эта мысль и является для них самой страшной. Наверное, такой же страшной, как страх умереть.

Нина (12 : 29)

К разговору о предчувствии войны, мне хочется вспомнить моего любимого абхазского поэта Таифа Аджба, который, к сожалению, трагически пропал во время войны. И, к счастью, у нас сохранились записи его дневника, который он вел во время войны. И я читала их давно довольно. Но во мне сохранилось это ощущение того, что Таиф с ужасом предсказывал те катастрофические последствия для всех сторон, которые в итоге стали частью нашей жизни. И в одном из своих стихотворений он приводит такую метафору, аллюзию обвала горы, как предчувствие той катастрофы, которая ждет всех нас в будущем.

Мариам (13 : 14)

Но, конечно, также есть ностальгия. Ностальгия по тем временам, когда конфликт еще не начался, когда его еще не было. И в этом контексте есть очень интересный автор Гурам Одишария, о котором я узнала благодаря Нине. Гурам Одишария грузинский автор, писатель, у которого большая часть его произведений как раз-таки посвящена ностальгии, воспоминаниям о тех временах, когда конфликта еще не было. И я, когда начала его читать, конкретно роман “Кот президента”… начало этого произведения – это по сути скетчи каких-то странных и забавных, смешных ситуаций того времени, абсолютно никак не связанных с войной. Там есть такие строки:

Наступило время цветения араукарии.

Или — май.

Одновременно с бразильской араукарией начинают цвести аннона и бигарадия, и еще — лириодендрон.

И рапиолепис — тоже. Впрочем, иногда рапиолепис выбрасывает бутоны чуть позже.

Но тот май был на диво странным… Хотя, может быть, точно таким же, как и все прошлые, только должен вам сказать, что обычно человек не хранит в памяти и в сердце своем май прошлогодний до мая нынешнего.

Но оставим в покое рапиолепис. Представляете, даже мыльные деревья и филодепусы зацвели, хотя по закону и одни и вторые должны были начать это дело в июне или даже в июле.

Нет, но все же… Да, и вправду необычный май буйствовал в Сухумском ботаническом саду в том году.

Май-иллюзионист.

Но, к сожалению, заканчивается глава такими словами:

И еще…

Самое главное: еще так далеко было до войны в Абхазии — и рукой подать: всего несколько десятилетий и несколько секунд…

Эти слова очень хорошо описывают то ощущение, что понятно, тогда еще ни Гурам, и никто из этих людей в этом ученом совете, наверное, и подозревать не могли, что будет дальше. А с другой стороны, теперь уже, когда мы находимся в будущем по отношению к ним, мы прекрасно понимаем, как быстро летит время, как пространство схлопывается и сейчас уже действительно неизвестно, сколько тогда было до войны, несколько десятилетий или несколько секунд.  Это, как разбитый кувшин, который даже если склеить, будет видно, что он разбитый. Есть вещи, которые не поменять, и есть события, которые невозможно стереть из памяти. И они просто есть. Вот.

Нина (15 : 30)

Удивительно, правда, насколько ностальгия свойственна даже нам, людям, которые никогда в эти времена не жили. Я вот, например, по себе это чувствую и знаю, потому что я с таким интересом и с такой теплотой смотрю, например, разные советские фильмы, которые снимали в Абхазии. Или, например, даже, когда я читала, “Кота президента” Гурама Одишария…и когда я читала вот это вступление, о душистом майском цветение в ботаническом саду Сухумском, в месте, которое я очень люблю и, понятное дело, и сегодня там все цветет. Но я представляю, насколько это все было более живо и ярко в те советские времена. И почему-то я тоже начинаю ностальгировать. И тут мне вспоминается цитата Светланы Бойм, антрополога и филолога, о ностальгии как раз. Она пишет, что “Ностальгия это иногда еще тоска по дому, которого никогда не существовало”.  В какой то степени, в нашем случае, может быть ностальгия по временам, которые мы не помним, и для нас они фактически не существовали, но мы, тем не менее, по ним тоскуем.

Зарина (16 : 31)

Тем не менее, война началась. И при описании войны – самая главная мысль, самое главное чувство, которое я вижу в рассказах, это страх. Может быть, я его вижу из-за того, что страх был самым важным для меня чувством самой, когда я в 2008 году, в августе сидела в подвале, и у меня не было достаточно адреналина, чтобы побороть этот страх. Как выяснилось, у страха очень много разновидностей. И очень много было того, чего я боялась. И, как ни странно, я вас, может, удивлю, страх смерти, самый логичный, наверное, страх, он был ну совсем не на первом месте, скажу я так. А на первом месте был страх сойти с ума. И вместе с тем была какая-то уверенность, что я точно не останусь нормальной. Может быть, не знаю, я и ненормальная. И почему мне близки вот эти писатели, потому что они бросили вызов после всего того, что они пережили, они снова бросили вызов своему страху и честно написали об этом и, возможно, они спаслись. И мне, наверное, это дает надежду на то, что все равно с нами будет все хорошо. И почему еще очень важно писать о страхе, о страхе противном, о страхе жутком, липком, грязном – чтобы у читателя, не дай Бог, не возникло мысли о том, что в войне есть хоть что-то хорошее. Будь то это героизм или отсутствие страха. Нет, его там нет. В рассказе Алексея Чибирова “Двое в городе”,  молодой парень спрашивает того, кто был старше, который был в Афгане. Я зачитаю этот отрезок из диалога:

 – И ты боялся умереть? Там, в Афгане, ты боялся? – вдруг ни с того ни с сего спросил я.

   –  Сначала – да, потом… Потом – нет. Привыкаешь. Да и зачем бояться того, что произойдет вне зависимости от того, боишься ты этого  или нет? Согласись, что это глупо. Ты начинаешь понимать, что  ты  должен  стрелять, хотя бы отстреливаться,  иначе  убьют тебя.  Это  все происходит на автомате. Ты просто стреляешь,  и все. Попадаешь,   не   попадаешь…   Просто   стреляешь, и уворачиваешься, и нет времени мусолить всякую ерунду  в  голове. Завис, задумался – и ты труп. Никто не хочет быть трупом.

Нина (18 : 58)

Знаете, в абхазском языке слово война звучит как “аибашьра”, что дословно означает взаимоубийство. И с детства я, конечно, часто слышала от своего отца о том, что из войны никто не выходит живым. Что все погибают на ней, и те, кто физически буквально погибает, и те, кто остается в живых, но продолжают жить совсем другую жизнь, никогда больше не похожую на ту нормальную жизнь, которая им была дана раньше.  И в рассказах моего отца, вот это вот телесное проживание смерти оно очень осязаемо. Это становится частью его литературного воздуха. Например, в его рассказе “Скоро осень” повествование ведется от лица героя, который уже мертв. Я бы хотела зачитать здесь один фрагмент из начала этого рассказа:

Я лежу мертвый, под нещадно палящим солнцем, на склоне горы к северу от Сухума. Лежать мне так, не зарытым в землю, долго. Усталое затишье в войне, когда начнут обменивать трупы, не скоро: наступление молодо, не изнурено, Сухум еще не взят и бои в разгаре.

Пуля сразу убила меня; я стал погружаться в кромешную тьму, падать в ночь. На этом обвальном пути душа вдруг заныла, чуть ли не заплакала; но малодушный слезный непорядок длился недолго: я умер.

Досадно, что мне не было больно. Боль — пронзительный сгусток жизни: ты жив, пока тебе больно. А тут, как зверь, поджидавший добычу, навалился и подмял непроглядный мрак, и боль огромно, многосветно проплыла мимо. Словом, счастливая смерть. Ты потушен враз, никаких тягучих сумеречных осложнений. Но я, мертвый, кричу во всю немую мощь своего мертвого рта: «Не верьте в счастливую смерть! Ее придумали трусы и задубелые сердца. Нет горше счастливой смерти!»

Зарина (20 : 54)

О восприятии войны пишут все авторы. Например, в рассказе “Судный день” Тамерлана Тахтаева, он пишет о войне, как о съемках какого-то дешевого боевика. И, на мой взгляд, он таким образом уходит от реальности, отказываясь воспринимать эту страшную реальность. И таким способом он всё-таки находит путь рассказать нам о том, что он пережил. Для меня опять же, это очень важно, потому что это очень нелегко. И я еще раз хочу обратиться к тем, кто нас слушает, тем, кто будет, например, читать эти рассказы, что война это совсем не легкая прогулка, и не то, что потом легко забывается.

Сейчас я прочитаю отрывок из рассказа “Судный день” Тамерлана Тахтаева:

Мы   актеры,  играющие  в  дешевом  боевике.   И   декорации подходящие:  в глубине сада, куда мы зашли перевести  дух,  дом  в пробоинах,   виднеется  убогая,  как  исподнее  старухи,   утварь. Режиссер – копия Денни Де Вито. Коротышка, хлопая в ладоши, орет в мегафон:

   – Так, мотор! Дубль пять! Ты…

   – Я?

   –  Ну  да, ты, встаешь и усталой походкой направляешься к трупу женщины.

   – А где она? Я ее не вижу…

   – Протри очки, она под забором в крапиве.

   – Бог ты мой, у нее же нет головы!

   – Можешь слегка блевануть, как в голливудском фильме.

   – А это обязательно?

   –  Вообще-то в сценарии этого нет. Ладно, берешь одну из  веток и накрываешь тело.

   – Угу.

   –  Остальные тоже идут к телу. Все смотрят. Теперь  отходите  в тень  дерева;  усаживаетесь там поудобнее и  достаете  мобильники. Внимание:  снимаем  сцену прощания с родными. Так,  больше  драмы, больше слез! Вас в любой момент могут убить или взять в плен… Так, хорошо.  Снято! Молодцы. Отдохнули? Теперь выбираетесь из сада  на улицу  и  ужасаетесь  при виде младенца, раздавленного  гусеницами танка.

   – Твою мать, да что же это такое!

   – Может, это кукла?!

   –  Какая,  на хрен, кукла? Это, наверно, ребенок той женщины  в саду…

   –  Хорошо.  Снято! Крадетесь дальше, словно тигры. Эй,  к  тебе обращаюсь!

   – Я?

   –  Да,  ты! Почему не крадешься? Впрочем, можешь пятиться  хоть раком,  все  равно  попадетесь  на  зуб  гигантскому  ящеру.  Так, выпускаем дракона…

Этот отрывок очень ярко, прямо ослепляюще передает чувства бойца, который просто не может воспринять реальность так, как она есть в тот момент, во всяком случае, когда это происходит. Но вот потом он нашел такой способ рассказать нам о том, что обычными словами и обычным стилем он, наверное, не смог бы рассказать.

Мариам (23 : 42)

Война, в целом, настолько травмирующий опыт, что, на мой взгляд, человек не может быть к нему готов. Наше сознание оно так интересно устроено, что оно пытается нас как-то обезопасить и всех по-разному. Например, бывают такие случаи, что человек не помнит страшных событий, которые с ним произошли. Это может быть война или любые другие травмирующие события. Это происходит потому, что наше сознание нас так пытается обезопасить, нас так спасти, чтобы у нас не сохранялся подобный опыт в голове и в нашем сознании. Бывают другие ситуации, когда, например, сознание человека, скажем так, его ум подкидывает ему идею абстрагирования от ситуации, то что мы хорошо видим в том рассказе, который прочитала Зарина. В этом плане мне вспоминается фильм “Жизнь прекрасна”, где главный герой рассказывает своему сыну, что концентрационный лагерь, где они находятся, и все, что с ними происходит, это тоже одна такая большая игра, а в конце он выиграет танк. Поэтому в этом контексте также интересно подумать о том, что такое литература для ее авторов. Ведь литература, конечно же, очень часто является своего рода терапией, своего рода возможностью для автора высказаться и выпустить из себя те впечатления, те ощущения, тот опыт, который с ним произошел, не держать его в себе. Поэтому, конечно, для тех авторов, которые являются не профессиональными писателями, кого мы сегодня упоминаем, литература – это возможность проработать травму, которую причинила им война.

Нина (25 : 15)

В той или иной степени это, наверное, касается всех писателей, я тут абсолютно согласна. И просто хотела сказать, что в какой-то степени для любого творческого человека, творчество – это терапия. Мой отец, кстати, по профессии ведь тоже не писатель, он заканчивал физмат. Кстати, говоря в Тбилиси, это еще было довоенное время. И для него тоже, конечно, как мне кажется, он может со мной не согласиться, писательство – это разговор с самим собой. И способ пережить, прожить, разрешить внутри себя какие-то внутренние конфликты, которые возникли в последствия этой войны. Еще один рассказ, который посвящен теме войны у Даура Начкебиа  – это “Смерть Стогбрега”. Но  здесь рассказывается о том, как группа ребят, абхазов, которые участвуют в боевых действиях…они вдруг встречают быка на своем пути. Им не хватает продуктов для пропитания, они голодают, они живут в очень-очень тяжелых условиях. И совершенно естественно решают убить этого быка для того, чтобы его потом съесть. В этом рассказе удивительно описывается убийство этого быка и сопротивление быка этому акту несправедливости по отношению к нему и лишения его жизни. Как будто бык предчувствует, что сейчас будет происходить такая жестокость, и всем своим существом, всей своей кипучей жизнью, бык сопротивляется этому действию. И главного героя, рассказчика, одного из армейцев, это поражает, и даже вводит в какой-то ступор и недоумение. Он поражается тому, на сколько сильно бык держится за жизнь, и как сильно он не хочет с ней расставаться. И вот это животное желание жить в этом рассказе, конечно, главная тема.

/ДЖИНГЛ/

Я зачитаю небольшой отрывок:

 Горячее тело быка и его глупое упорство рождали во мне упорство не меньшее, желание подавить в нем слишком откровенную, неприличную тягу к жизни.

Стогбрег мычал на своем языке; и запах от него был животный — густой, терпкий и очень живой. Он мычал натужно, будто нехотя, через силу, мычал, как может мычать существо, потерявшее всякую надежду, но по привычке продолжающее издавать, теперь для себя одного, свой надрывный голос. Ладони мои чувствовали его теплое и мягкое тело, и я невольно отдергивал руки: прикосновение было неприятно, жгло.

Зарина (28 : 08)

Этот рассказ “Смерть Стогбрега” на меня тоже произвел большое впечатление, такое неизгладимое, можно сказать. Символ этого быка, как символ жизни, символ силы, красоты – и его убивают. Здесь автор, наверное, намеренно рассказал эту историю не как ритуальное заклание животного, к чему, в принципе, мы , кавказцы, привыкли. А именно как убийство – бессмысленное и жестокое. Он сам поражается вот этому убийству. Но вместе с тем почему-то он не задумывается над тем, а может, и задумывается…над тем, что мы, люди, сами этой войной убиваем красивую жизнь, возможность посидеть под лозой винограда, спокойно и без страха. Возможность прогуляться по улицам города, возможность просто радоваться своим друзьям и своей семье. Вот этот бык олицетворяет для меня вот все вот это – всю красоту жизни. Люди добровольно, совершенно добровольно, сами своими руками его убивают.

Мариам (29 : 15)

На самом деле все 3 рассказа, которые в итоге я взяла для работы, так или иначе говорят о бессмысленности войны, об ее абсурдности. И в рассказе “Новый год” тоже особенным образом мы видим то, как порой на войне могут пропадать границы и условности между сторонами. Действие происходит в Новый год, военные действия продолжаются но, естественно, солдаты пытаются справлять Новый год, и они отправляют своего товарища за вином. Но, чтобы пройти за вином, он должен пройти в том месте, где его отслеживает снайпер. И вот уже, когда начинается Новый год… есть такой кусок, который на самом деле отозвался особенным образом, потому что, кроме всего прочего, мне очень была интересна тема тишины и молчания на войне, как она себя проявляет. На самом деле это вообще отдельная большая тема. Я зачитаю маленький кусочек:

Парни встали, подняли бокалы, поздравили друг друга с Новым годом и по-братски обнялись. Затем внезапно все замолчали. Они почувствовали что-то странное, они даже не могли понять что. В конце концов все поняли в чем дело.

 Абсолютная тишина!

Наступил новый год, а на всем Сухумском  фронте царила абсолютная тишина. Война встретила новый год молчанием. Говорят, что в новогоднюю ночь столько стреляли, что чуть Тбилиси не снесли. А тут, на войне, и друзья и враги друг друга поздравляли с Новым годом молчанием.

Нина (30 : 44)

Беседа о литературе, наверное, естественным образом привела к разговору о жизни и смерти. Но на самом деле, ведь многие говорят о том, что война это квинтэссенция жизни, и что человек все равно остается человеком в любых условиях.

Зарина (31 : 01)

И, наверное, человек только умеет воевать и видеть смысл в том, чтобы воевать. В одном рассказе, “Колорадо”, о войне начала 90-ых, герой Тамерлана Тахтаева размышляет о жизни на других планетах и размышляет о том как, воюют ли они. Вот этот отрывок:

Я смотрел на темно-синий бархат неба и думал. Говорят, вокруг некоторых звезд вертятся такие же планеты, как наша Земля. А на некоторых планетах существует жизнь. Неужели и там гуманоиды или негуманоиды истребляют друг друга из-за клочка планеты, на котором вполне мирно можно жить всем? Хотя… можно себе представить, как оборонялись бы марсиане, если бы к ним вторглись с какой-нибудь другой планеты, например…

Мариам (31 :  49)

Для меня война это одна сплошная боль, непонимание…страх, который я вроде бы не испытывала напрямую, но который я чувствую каждый раз, когда я так или иначе вижу кадры войны, вижу фотографии войны, читаю литературу про войну, слушаю рассказы людей об этом. Это что-то, что не пожелаешь, как говорят, даже врагу. То есть это что-то, что я бы хотела, чтобы кто-то когда-то не переживал.

Нина (32 : 16)

Мое непонимание этой жестокости и вообще войны, конечно, очень хорошо, выразил Фазиль Искандер в его рассказе “Мальчик и война”.  Как раз, маленький мальчик, который часто со своим отцом ездил летом в Абхазию и отдыхал там у друзей своего отца…к нему уже после войны в гости приходят абхазы, которые воевали на войне. И отец этого мальчика думает, что мальчик уже спит, он находится в другой комнате. Но он, на самом деле, затаившись слушает разговор взрослых на кухне, где абхазы рассказывают о военных действиях и разные, на самом деле, довольно жестокие и ужасные истории с войны. Мальчик слышит там историю про то, как убили человека, которого он знал – Доктора Георгия. Как его забрали посреди ночи, и потом нашли мертвым. Доктор Георгий был вот такой известный персонаж в Сухуме, очень теплый человек. И этот мальчик никак не мог понять, почему Георгия убили. Почему совершили такую подлую жестокость? Я хочу зачитать один отрывок:

“В сознании мальчика внезапно рухнуло представление о разумности мира взрослых. Он так ясно слышала громкий смех доктора Гиоргия. И вот теперь его убили взрослые люди. Дальше идет повествование. Мальчик был начитанным для своих двенадцать лет, из книг которого читал. Получалось, что человек с древнейших времен  становится все разумнее и разумней. Он читал книжку первобытных людях. И понимал, что там взрослый, наивные, простые, как дети, и это было смешно. Ему казалось, что люди с веками становятся все разумнее и добрее. И теперь он вдруг в этом разуверился. А дальше он спрашивает своего отца Н Сейчас людоедов много? Отец сам отвечает есть кое  какие африканские племена да еще кое какие островитяне. Зачем тебе это? И мальчик спрашивает дальше. А раньше людоедов было больше? Да, конечно, ответил отец, хотя никогда не задумывался над этим. А были такие далекие, далекие времена, когда все люди были людоедами, Спросил мальчик очень серьезно, по моему, ответил отец науки Об этом ничего неизвестно. Мальчика опять сильно задумался. Я бы хотел, чтобы все люди, когда-то в далекие, при далекие времена были людоедами. Почему? Удивленно спросил отец. Тогда бы означало, что люди постепенно добреют, ответил мальчик. Ведь сейчас неизвестно. Люди постепенно добреют Или нет, Как это противно жить, если не знать, что люди постепенно добреют.  


Авторы и книги, упомянутые в подкасте: 

“Двое в городе”, Алексей Чибиров

“Колорадо”, Тамирлан Тахтаев

“Скоро осень”, “Смерть Стогбрега”  Даур Начкебиа

“Мальчик и война”, Фазиля Искандера

” Мина”, “Предок”, “Новый год” , Тамаза Имнашвили

“КПП” , Ираклий Шаматава

“Кот президента”, Гурам Одишария

Оставьте Комментарий

Что вы думаете по этому поводу?