Опубликовано первоначально на английском в Сентябре 2010 года

Эта статья является попыткой критического анализа понятия «патриотизм»  и того,  какое отражение находит это понятие в обществах  конфликтующих стран и регионов, пребывающих в условиях кризиса.

Идея написать эту статью возникла после просмотра и обсуждения небольшого фильма в одной из неправительственных организаций Ванадзора (Армения), организованного НПО «Мирный диалог». Обсуждение было посвящено документальной ленте «Ни войны, ни мира», созданной усилиями одного из членов «Мирного диалога» и его азербайджанским коллегой-журналистом.  Документальный фильм повествует о трагических событиях Нагорно-Карабахской войны и о том, как они отразились на жизни простых армян и азербайджанцев, оказавшихся в центре этих событий. В ходе обсуждения участники часто касались темы патриотизма и проблемы воспитания молодого поколения в духе патриотизма.  

Многие участники, в основном молодые люди, были убеждены в том, что истинный патриотизм необходимо демонстрировать. «Мало просто любить родину, эту любовь нужно еще доказать». С моей точки зрения, многое из того, о чем говорили участники обсуждения, было скорее проявлением национализма, а не патриотизма. По их словам, «истинный патриот» не должен пытаться оправдать точку зрения врага, особенно в тех случаях, когда вопрос  касается национальной безопасности. 

После просмотра один из участников спросил: «Что дает мне этот фильм? Означает ли все это, что нам не следует жертвовать собой во имя защиты родины? Не лучше ли с юных лет  воспитывать новые поколения патриотов? Патриотов, готовых отдать жизнь за свою родину». По правде говоря, именно подобные мысли участников обсуждения вызвали во мне желание  попытаться понять, где проходит граница между патриотизмом и национализмом. 

Википедия определяет патриотизм[i] как любовь  и преданность стране или родине, основанные исключительно на чувстве принадлежности. Предпринятый мною краткий интернет-поиск не дал мне другого, более детального или отличного от уже приведенного определения.  «Однако в разные времена понятие это наполнялось разным содержанием, которое зависело от контекста, географии и философии», – продолжает Википедия. Анализируя это понятие, я исхожу из того факта, что патриотизм – это чувство, а следовательно, как и любое чувство, он оказывает воздействие на поведение человека.  Почти такое же определение патриотизма дает Мериам-Вебстер[ii], добавляя лишь, что патриотизм есть “любовь и преданность своей стране». Я полагаю, что это определение не отражает всей сути понятия «патриотизм». Оно было бы безупречным не будь целого ряда обстоятельств, которые усложняют приведенное выше «уравнение». Получается, что патриотизм – это палка о двух концах: чем больше человек любит свою страну, тем большую ненависть он питает ко всем, кто не представляет эту страну. Иначе говоря, такие люди, как правило, закрываются для других культур и групп. 

Однако в кризисных ситуациях, когда границы между «нами» и «ними» становятся еще более заметными,  поощряемая государством военная пропаганда  начинает активно формировать и диктовать критерии патриотизма, которые легко усваиваются разведенным конфликтом населением обеих стран. Будучи усвоенными обществами, критерии эти задают нормы социального поведения и в конечном итоге определяют характер данных обществ, разделяя их на «нас» и «них».  Общество начинает требовать, чтобы его члены соответствовали этим критериям. Иными словами, ничего не стоит сказать: «Если ты не ненавидишь «их», ты не патриот, ты не один из «нас».

На мой взгляд, глупо, когда общество, в котором я живу,  требует от меня доказательства моей любви к родине, да еще и диктует мне, как «правильно» любить ее. На что бы это было похоже, если бы общество стало учить меня, как мне демонстрировать свои чувства к семье? Или и того хуже: если бы то обстоятельство, что я не отношусь с ненавистью к своим соседям по дому, было воспринято обществом как доказательство того, что  моя любовь к семье не является искренней.

Навязанные, «продиктованные» критерии патриотизма изменчивы и зависят от выбранного врага.  К примеру,  советская пропаганда гласила, что «официальное советское общество» (мы) имеет врага в лице США (они), и всем тем, кто осмеливался говорить о хороших отношениях с США, вменялось в вину отсутствие патриотизма.  После распада СССР произошли определенные перемены, связанные как с восприятием родины и образа врага, так и с восприятием того, что обозначалось как «мы vs. они».  Что касается Карабахского конфликтаа, то здесь те представители армянского и азербайджанского обществ, которые  стремятся к примирению, воспринимаются как непатриотичные элементы и даже предатели. Сегодня даже те, на ком лежит ответственность за совершенные друг против друга преступления в ходе Карабахского конфликта, считаются патриотами и героями по одной простой причине: они убивали врага и защищали «нас» от «них».

Мой вывод также весьма прост: в конфликтных и кризисных ситуациях та граница, которая в общественном сознании  должна проходить  между патриотизмом и национализмом, намеренно стирается. Именно на это нацелена  милитаристская риторика. Кто делает это? «В военное время самые громогласные патриоты являются самыми большими спекулянтами», – сказал Август Бебель[iii] в ноябре 1870 года в своей речи, адресованной Рейхстагу.